Татьяна Седых: «Я мечтала: издам свою газету и буду писать о побережье… »

Татьяна Седых — пример самой настоящей журналистики: с её историей абитуриенты, которые готовятся поступать на журфак НГУ, знакомятся благодаря статье Дмитрия Соколова-Митрича «Журналист не меняет профессию». Татьяна живёт на краю земли, в портовом городке Ванино Хабаровского края. Вот уже 16 лет она выпускает свою газету «Моё побережье». За это время ей сожгли дом и машину, пытались задавить автомобилем на аллее парка, множество раз проникали домой и в редакцию… Власть имущие не любят Татьяну. Она говорит правду и помогает другим людям добиваться правды и справедливости. Одна. Своими возможностями, ограниченными физически и безграничными морально.

— Как сегодня обстоят дела у «Моего побережья»?

— В редакции я одна, была и есть. Я приняла на работу пять человек на инвалидности. Для того, чтобы как-то их поддержать, оказать какую-то поддержку для их пенсии. Они выполняют чисто техническую работу: фальцуют газеты, разносят и развозят номера по киоскам. Бухгалтер тоже инвалид. А если говорить о самой редакции, то я одна…

— Верстаете газету тоже сами?

— Я делаю всё сама, полностью, с нуля.

— В повседневной работе над текстами вы как-то развиваете свой стиль, или же он сформировался и сохраняется?

— Я наверное в этом плане очень дремучий человек в журналистике; я, так сказать, доморощенный журналист. Ничему я нигде не училась. Единственное, у меня есть книжечка, зачитанная до дыр, тексты Анатолия Аграновского . Был такой период, лет пятнадцать назад, я читала его материалы, эта книжечка у меня вся исчёрканная… А то, что я делаю, скорее всего, это всё безграмотно, я пишу просто как вот я дышу. Что считаю нужным — я пишу, как я считаю нужным — я пишу. Наверное, я многое делаю неправильно, потому что я не изучала основы журналистики и нигде не училась. Так что у меня и учиться нечему…

Я когда работала в районной газете, они не знали, что у меня нет образования, я работала у них внештатником, просто писала свои тексты, отправляла, и они ставили их целиком, как ни странно, без единой правки, удивительно… Потом, когда они выяснили, что я не имею образования, даже высшего, не то что специального, они конечно были удивлены. Тем не менее они потом пригласили меня на работу, когда у них освободилось место.
Там ответственный секретарь как-то пригласила меня в кабинет: ей хотелось мой текст сократить, и она мне говорит: «Вот ты знаешь, я пытаюсь что-то убрать из твоего текста, а получается так, что у тебя слова как будто нанизаны как бусины на одну нитку, и если что-то убираешь, теряется смысл всего остального». Наверное, может быть это неправильно, но как-то вот так получается…

А сравнить как пишут текст другие… Я ещё дремучая в том плане, что я очень мало сейчас читаю. Книг я уже вообще давно почти не читаю. Надеюсь, когда я закончу со своей основной работой, я уделю очень много внимания чтению. Я бы могла сейчас сказать когда я выйду на пенсию, но на пенсии-то я уже давно. А вот когда я закончу с журналистикой, со своей работой, вот тогда буду отдыхать и читать.

Одну книгу я сейчас пишу, и тоже всё не могу закончить, поскольку не хватает времени, просто физически не хватает на всё. Но, может быть, даже закончу в этом году. На самом деле очень интересная книга. Надеюсь, она кого-то заинтересует где-то в центре, особенно такого режиссёра как Лунгин и может быть по этому тексту, по книге, он когда-нибудь фильм снимет, дай Бог ему здоровья. А вообще-то читать конечно нужно газеты, но у меня на это времени не хватает, поэтому я даже и не могу сказать, кто как пишет, в какой форме это всё. Наверное это плохо…

— Когда же вам читать, если вы в себе все редакционные должности совмещаете?

— Да это же всё от бедности, от нехватки средств. Поначалу-то у меня была полноценная редакция, когда я только начала выпускать газету. Все сотрудники числились каждый на своём месте… Неслучайно, газета такое название имеет: «Моё побережье», а статус у неё информационно-просветительский. Я мечтала: издам свою газету и буду писать о побережье, буду без конца ездить, несмотря на инвалидность, в экспедиции…
Получилось всё практически сразу наоборот, через полгода мне пришлось с коллективом с этим расстаться, потому что первый номер издания вместе с моим домом сожгли. Пришлось расстаться, платить нечем было. И я стала универсалом в полном смысле. Хорошо, что я владела этим. А времени действительно на всё не хватает…

— Расскажите пожалуйста, как вы работаете над текстом?

— У меня главная проблема, может для кого-то это не проблема, а наоборот находка. У меня изобилие информации, изобилие обращений, мне не нужно искать никакого информационного повода. Люди сами ко мне попадают, звонят, приходят, пишут. Я могу месяц не выходить из дома и писать тексты. Потому что у меня материала очень много, не успеваю отрабатывать темы. Мне не нужно никаких информационных поводов искать, они меня бесконечно находят сами. Вот думаю в очередной раз: закончу этот материал, и всё, а каждая новая тема, это какая-то новая судьба, какая-то новая история, какая-то, чья-то проблема… И оно захватывает, и опять это всё продолжается. Получается, что ты везёшь этот воз, и тебе нравится его везти, потому что это твоя любимая работа, и это не рутина… Так то над текстом я не работаю: обращение — и есть повод, от него отталкиваешься и появляется решение, что дальше делать, куда идти, о чём писать.

— А какая-то подготовительная работа для написания текста проводится? Может быть составляете план текста?

— План никогда не составляю, это точно. Чаще всего, текст появляется, что называется, с колёс: буквально вот он пишется, и уже через часа полтора-два уходит полоса в печать. Но, единственное, конечно, когда ко мне человек обращается, и начинает рассказывать, вот ему кажется, что его кто-то чего-то обидел, и он сразу ко мне бежит, а я вдруг это выкладываю… — нет. Обычно я работаю с такими обращениями вот как: человек прошёл все инстанции. Приносит мне кучу бумаг: «вот, смотрите, никто не помог, может, вы поможете?» И всё, это уже является основой. Зачем идти к кому-то обращаться, если есть ответы, полученные этим человеком? Так и появляются эти репортажи, которые терпеть не могут особенно представители исполнительной власти.

— Меня же ещё воспринимают очень не очень хорошо, это я мягко говорю, потому что я даю возможность людям высказаться. Это у меня такая площадка [имеется в виду газета], на которой каждый может выступить. Я каждому даю эту возможность.

— Получается, что план повествования у вас как-то в голове складывается, и затем обращается в текст?

— У меня в текст складывается всё как-то само по себе. Может быть это и неправильно, но у меня так именно получается, вот и всё. Бывает, единственное, что есть такие темы, очень тяжёлые в том плане, что нужно какие-то тонкие вещи человека не затронуть. Особенно если тема касается здоровья, нужно чтобы тактично всё прозвучало, чтобы не обидеть человека, который обратился к тебе. Тогда, если нужно подобрать слова, у тебя в голове этот текст крутится, думаешь: так сделать, или иначе.

— Иногда, чтобы материал был более точный, более полный, приходится добиваться прямого общения с властями, как это происходит?

— Вы знаете, мне уже давно ничего не нужно добиваться. Всё получается очень просто, если мне нужно с кем-то встретиться, никаких преград я не вижу. Раньше были такие преграды: мне даже из районной администрации откровенные тексты присылали. У меня хранятся такие ответы, где могли написать: «это вам задали вопрос, в вашу частную газету, вот вы и отвечайте на этот вопрос». Даже такие ответы мне приходили. Конечно, это является нарушением, но им наплевать. У нас, особенно раньше, когда я только начала издавать газету свою, здесь просто было как своё маленькое государство в государстве, здесь что хотела районная власть, то и творила. Им наплевать было на все законы: что они хотели, как они хотели, так они себя и вели. Я об этом откровенно и писала в газете: что вот, на ваши вопросы власть вот так отвечает. Прошло время, сейчас очень многое вообще изменилось, в том числе и в нашем крае по отношению к журналистам. Сейчас беспредела такого нет, всё-таки стали прислушиваться к каким-то законам. Но ты всё равно остаёшься для власти источником чего-то, что может испортить «Его» имидж. Тебя чаще всего воспринимают врагом.

— А были ли случаи, когда вы решали что-то не включать в текст из тех соображений, чтобы не навредить человеку, может пожалели кого-то?

— Если вы имеете ввиду, что я могу умалить какие-то вещи в тексте, чтобы сгладить что-то, по отношению к тому, на кого жалуются — это исключается! Можно написать по поводу чего человек жалуется, а потом, позже, попросить комментарий от того, на кого жалуются или от структуры-ведомства, и потом его опубликовать, да и всё. Никаких проблем. Но, это может быть не правильно, наверное, у людей должна быть какая-то самозащита — у меня этого нет. Самоцензуры у меня нет, я не стараюсь чего-то сглаживать. Ради чего тогда браться за текст? Смысл какой? Давайте уже будем писать как есть, и от «Него» получим не сразу, но потом получим ответ, и опубликуем его.

И вот в чём сложность, не то что сложность, а даже опасность: когда ты один — это не есть хорошо. Когда коллектив, редакция, проще конечно… А когда в одном лице ты всё, то естественно, все шишки на тебя, весь спрос с тебя. Ты естественно становишься мишенью, мишенью для всех, во всех отношениях. Что хотят могут сделать. Жалко конечно, что время уходит, со временем всё забывается… Ведь вы знаете, ни одно преступление из совершённых против меня не раскрыто, вообще ни одно.

— А вот я как раз и хотел спросить насчёт журналистской солидарности.

— Её вообще нет, нет её. Если ты работаешь в центре, в каком-то издании, получается, что само издание, редакция за тебя начинает заступаться, в силу того, что это затрагивает и её имидж, понижает её рейтинг, или, может быть, за тебя они кидаются, потому что ты для них ценный кадр какой-то. Тогда этому журналисту проще: он защищён, он в каком-то коллективе, коллективно его стараются оградить. Ты, когда живёшь на краю земли, один выпускаешь издание своё, ты просто не защищён ни от кого: ни от бандитов, ни от исполнительной власти, ни от кого совершенно. И о журналистской солидарности не может быть и речи. Почему-то я её не вижу, я её не встречаю… Понимаете? Нет её.

— Были конечно случаи, когда мне материально помогали, но это совсем другое… Помогли тебе, поддержали, ну потом дальше и забыли. А получается то, что на протяжении всех этих лет совершаются преступления, их уже за 12 или 15 перевалило. Ни одно не раскрыто…

— Да, обо мне пишут, обо мне вспоминают, но это эпизодично… Вот вы обо мне вспомнили, потому что вам нужно интервью, приезжали «Россия-24», вспомнили, что я обращалась к Президенту по поводу нашего одного предприятия, которое не платит налоги. Вот нужно сделать материал, нужно сделать то-то и то-то: сделали, уехали, забыли. Никто ни разу не приехал и не рассказал: «Вот посмотрите, против неё совершено столько преступлений, ни одно из них не раскрыто, а она продолжаете работать. Нужно попытаться помочь, чтобы было раскрыто хоть одно преступление, чтобы хоть какая-то правда открылась!» Такого не было ни разу, к сожалению…

Беседовал Леонид Гудченко