23 июля 2019

Александр Горбачев: «Задача журналистики — рассказывать человеческие истории»

Александр Горбачев, музыкальный журналист и бывший редактор «Медузы», — о работе с текстами, нарративной журналистике и американских медиа

В середине января 2019 года Александр Горбачев заявил об уходе с должности замглавреда «Медузы». Причиной ухода стали разногласия с руководством издания и «волатильная» ситуация в редакции. Горбачев рассказал ЖУРНАЛИСТУ, почему редко ругает репортеров, чем ценны человеческие истории, и назвал самые сложные решения на посту редактора.

КАРЬЕРА И ФУНКЦИИ РЕДАКТОРА

— Вы уволились из «Афиши», потому что достигли «потолка». Достигли ли вы его в «Медузе»?

— Сложно сказать. После «Афиши» я понял, что совершенно не хочу быть главным редактором где бы то ни было. Менеджмент — это та часть редакторской работы, которая мне не интересна, она вызывает фрустрацию. Я люблю работать с идеями, редачить тексты.

С точки зрения содержания, у [моей] работы нет «потолка» — это как спросить писателя, достиг ли он потолка. Мировая литература пока не достигла потолка, она продолжает производить новые литературные высказывания. С журналистским текстом то же самое.

Если программа максимум — рассказывать истории про Россию (в широком смысле слова), то она не выполнена и не может быть выполнена. В американской журналистике почти любой сюжет исчерпан, в России — все наоборот. Например, в «Медузе» только начали подступать к текстам от первого лица, где смешиваются личный и репортерский опыты. В этом направлении можно развиваться.

— По ощущениям: как долго вы могли бы работать в «Медузе», если бы не «волатильная ситуация» в редакции?

— Понятия не имею. В «Афише» я проработал девять лет и ушел из-за ощущения потолка, и еще мы оказались в подчинении не очень приятных людей. [Владелец Rambler&Co] Александр Мамут уволил Галю [Тимченко] из «Ленты.ру», а мы работали в одном холдинге. Стало понятно, что ничего хорошего не будет.

— Что вам не удалось сделать в «Медузе»? Были упущенные возможности?

— Нет, потому что я никогда не ставил каких-то конкретных целей. Это неисчерпаемая развивающаяся история: ты ставишь новые задачи и реализуешь их. Нет такого, чтобы я из-за чего-то сожалел.

— Вы говорили, что вам не хватает времени на собственные тексты, однако в октябре 2017 года получили «Редколлегию» за материалпро «Христианское государство».

— Мне кажется, это не слишком заслуженная «Редколлегия», если честно. Это довольно рядовой текст, сделанный за три дня. Даня [Туровский] разговаривал с людьми, [Иван] Голунов смотрел документы, я смотрел открытые источники и собирал текст из той фактуры, что была.Я ЛУЧШЕ ПОНИМАЮ, КАК СДЕЛАТЬ ИЗ ЧЕЛОВЕКА БУКВУ, ПРЕДЛОЖЕНИЕ, ЧЕМ ВЫНУТЬ ИЗ НЕГО ИСТОРИЮ, НАЙТИ С НИМ КОНТАКТ

Что касается собственных текстов, я имел в виду именно репортерскую работу — когда я бы нашел героя, съездил, поговорил с ним и что-то из этого сочинил. Так-то я писал не так уж мало — и про музыку, и про что-то другое.

— Кроме музыки, как вы решали, к каким темам стоит подключиться?

— Как правило, это помощь в повесточных текстах, потому что их нужно сделать. [Корреспондент] может взять интервью и расшифровать его. Пока он будет это делать, я могу собрать бэкграунд по открытым источникам. Я это делал довольно часто, когда находилось время. Такого, чтобы я участвовал как полноценный соавтор в лонгриде, который готовился несколько месяцев, все-таки не было.

— В чем интерес должности редактора? Ответственности больше, а славы меньше.

— Грубо говоря, тексты мне более интересны, чем люди. Я лучше понимаю, как сделать из человека букву, предложение, чем вынуть из него историю, найти с ним контакт. Мне работа редактора более комфортна и интересна: ты лепишь космос из уже как-то сфокусированного хаоса.

В профессиональных кругах у меня нет проблем с репутацией и известностью. Свои авторские амбиции я удовлетворяю текстами про музыку.

— Вы говорили: «Функция редактора — отвечать за своих репортёров и защищать их». Вы справились с этой функцией?

— Думаю, да.

— А были ситуации, когда приходилось защищать?

— Конечно, были. Одна из задач редактора: быть щитом между автором и начальством, которое требует текст. Это не защита от чего-то плохого, это нормальная коммуникация. Функция редактора — объяснять потребности и возможности друг друга, чтобы всем было максимально комфортно.

Были публичные претензии, когда надо было выходить и объяснять, почему мы считаем, что все сделали правильно. Самый известный кейс был с «Лигой школ», когда нам предъявляли, что мы не пробили кого-то по [базе данных] СПАРК. В таких случаях должен выступать главный редактор, потому что он отвечает за издание, но я участвовал в обсуждении стратегии защиты и вообще отвечал за всю эту историю. В общем, мне кажется, я хорошо защищал своих корреспондентов.

 — Какие самые сложные решения вы принимали на посту редактора?

— Самое сложное — это когда ты долго делаешь текст, а потом понимаешь, что выпускать его по каким-то причинам мы не будем. Такое бывало. Не буду рассказывать, с кем именно, потому что это затрагивает интересы авторов.

— Не выпускали, потому что «не формат» или по другим соображениям?

— По-разному. Самое сложное — когда [текст] не получился, и это уже неоперабельно. Такое, конечно, бывает, но не часто. Это сложно: ты делаешь человеку больно. Ты работал, старался, но, извини, мы не будем это выпускать. Кажется, мне в итоге удалось все устроить в «Медузе» так, что такие кейсы практически прекратились.

— Я слышал, что вы лояльны к корреспондентам, но любите придираться (в хорошем смысле) к текстам. Как вы выстраиваете работу с журналистами при редактуре?

— Мне кажется, я не жесткий, я довольно редко кого-либо ругаю. К тексту я предъявляю требования, чтобы он стал хорошим. Бывает, я злюсь за ********** [пропущенный] дедлайн, за плохо сделанную работу. Уверен, есть редакторы гораздо жестче, чем я.

— Вы — редактор, который любит истории с живыми человеческими образами. Почему такие приоритеты?

— Мне кажется, главная задача журналистики — рассказывать человеческие истории. Человеческие чувства — это то, что нас трогает, заводит, заставляет что-то делать. Есть английское выражение: «give a voice to the voiceless». Это не единственная функция [журналистики] — рассказывать истории людей, которые лишены возможности рассказать о себе. Но она важная.

Вообще, человек как вид мыслит свое существование историями. Мы можем соотнести себя с чужим человеческим опытом — и сделать из него какие-то выводы. Мне всегда интересно понять, что движет людьми, как они думают — это расширяет наши представления о мире.

— После ухода вы писали: «Редакция “Медузы” умеет делать нужные человеческие вещи, но почему-то больше ни у кого не доходят руки». Что значит «человеческие вещи»?

— Конкретно это замечание касалось профайлов журналистов Орхана Джемаля, Александра Расторгуева и Кирилла Радченко. Погибли люди, наши коллеги, но за полгода никто не рассказал их истории от начала до конца, хотя идея кажется самоочевидной.ЧЕЛОВЕК КАК ВИД МЫСЛИТ СВОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ ИСТОРИЯМИ

Ну и таких человеческих, гуманизирующих вещей у нас довольно много было (уверен, что «Медуза» продолжит эту политику). Например, материал Кати Гордеевой про то, что проходят люди, заявившие об изнасиловании. Множество материалов [спецкора «Медузы»] Саши Сулим, которая вообще интересуется, как в людях возникает зло. Это очевидные вещи, которые в системном режиме никто, кажется, больше не делает.

— Были случаи, когда репортер присылал вам сборник фактуры размером с «Анну Каренину». Как работать с такими объемами данных?

— Все авторы работают по-разному. Кому-то удобно показывать редактору расшифровки всех интервью, отчеты про каждый этап командировки. Конечно, это роскошь: ты должен понимать, что это того стоит. Я потрачу время на чтение, но мы с автором сделаем очень крутой текст. В любом случае: чем больше редактор принимает участие в тексте, тем лучше — у человека есть собеседник.

УЧЕБА В США И АМЕРИКАНСКАЯ ЖУРНАЛИСТИКА

— Учеба в университете Миссури перезапустила вашу карьеру. Спустя несколько лет вы можете сказать, какие знания пригодились больше всего?

— В «Афише» мы занимались нарративной журналистикой, но я не знал, что это так называется. Как у Мольера герой не знал, что «говорит прозой». Я знал Тома Вулфа (пионер «новой журналистики» — прим.ред.), читал его книги, но не вникал в традиции и практики нарративной журналистики.

— До обучения вы читали журналы The Atlantic, The New Yorker?

— Я точно не читал, думая о них с профессиональной точки зрения. New Yorker время от времени покупал, но, кажется, больше для форса, а читал очень мало. Безусловно, на интуитивном уровне у меня были навыки в этой области — нельзя же за два года [обучения] научиться всему — но я их не систематизировал.

Было много классных вещей: попадание в среду, где по-другому функционируют политическая сфера жизни, социальные связи — это очень интересный жизненный опыт. Америка страшно похожа на Россию, просто есть несколько выгодных отличий.

— Сейчас сколько времени вы тратите на чтение иностранных изданий?

— Два года назад моей основной читательской диетой были лонгриды. В какой-то момент я немного «передознулся», сейчас читаю гораздо меньше.

Просто ты начинаешь понимать, что какие-то сюжеты очень предсказуемы и становится не очень интересно. Раньше я взахлеб читал истории про wrongfully convicted (несправедливо осужденных — прим. ред) чуваков: «он отсидел тридцать лет за убийство, которого не совершал». Сейчас не читаю, потому что знаю наперед весь сюжет.

Последнее, что я прочитал, — невероятный материал CNN про смерть Джеймса Брауна и его потенциальное убийство. Очень классная история. Чаще всего, я читаю несистемные истории [рубрики New Yorker] «Reporter at large», когда свободный репортер забирается в очень странную ***** [ситуацию].

Недавно была история про французского грабителя, который украл из музея несколько картин. Или история про похитителя соколиных яиц: зачем кому-то красть соколиные яйца?

— Все эти тексты вы изучали как читатель или уже как редактор?

— Это невозможно отделить друг от друга. Когда читаешь, ты учишься чему-то профессионально, это неисчерпаемый источник идей. Ты читаешь и думаешь: «О, а в России такое есть?».

Как возник текст Туровского про новочеркасский расстрел, который во многом начал моду на историческую память в российских лонгридах. Я прочитал в Texas Monthly текст про один из первых массовых шутингов (shooting — стрельба) в Америке. Коротко: чувак со снайперской винтовкой забрался на башню [Техасского университета] и начал стрелять в людей. [Текст] был построен через историю [раненой] девушки, как ее дальнейшая жизнь была определена этим опытом.

Я начал думать — а про что у нас можно было бы сделать подобную историю? Ну вот у нас был Новочеркасск. Я предлагал этот текст [корреспондентам «Медузы»], он долгое время был неприкаянный. Туровский посмотрел историю [расстрела], загорелся ей, и мы сделали текст — он будет в моем топ-10 из того, что мы сделали.

— А какой ваш любимый текст из числа тех, что вы редактировали?

— Я не буду называть, потому что это обидит всех остальных. Это как выбирать, кого больше любишь — маму или папу. Я люблю, конечно, всех.

— Ваш любимый иностранный текст 2018 года — лонгрид про аренду близких в Японии. Почему его нужно читать?

— Это невероятно интересная история, которая очень сильно расширяет представление о мире. Это обнажение некого конструкта: люди годами могут арендовать себе мужа или дочь. Это наводит тебя на мысли, как устроены человеческие отношения, когда в них появляется «настоящее». Когда начинаешь читать, ты понимаешь, что [аренда родственников], может быть, и нормальна.

— В вашем телеграм-канале «Я просто текст» 20 тысяч подписчиков. Там вы публикуете размышления об иностранных текстах. Почему канал популярен?

— Ни фига он не популярен, в последнее время подписчики убывают, довольно мало просмотров. При чем тут иностранные тексты? Никто же не переходил по ссылкам — фокус был в пересказе историй с доставкой на дом. Еще одно подтверждение, что люди любят истории.КОГДА ЧИТАЕШЬ, ТЫ УЧИШЬСЯ ЧЕМУ-ТО ПРОФЕССИОНАЛЬНО, ЭТО НЕИСЧЕРПАЕМЫЙ ИСТОЧНИК ИДЕЙ

Я вообще завел этот канал, чтобы тексты лучше откладывались в голове, и я мог их быстро найти. И это помогает, кстати. Популярность не была целью, я же и рекламу никакую не размещаю — да и вообще все это начиналось, когда телеграм-каналы еще не превратились в индустрию и были таким междусобойчиком.

— Как вы выбирали лучшие тексты для премии «Рижский бальзам»?

— Я выбирал их не один, я спрашивал всех из редакции, что лучшего за год они вспомнили. Выбирать английский «Бальзам» было чуть проще, потому что «Медуза» навострилась классно агрегировать [иностранные] лонгриды — я их даже не всегда читал. Нет каких-то четких критериев: наверняка какие-нибудь русские тексты я пропустил.

— Условно говоря, тексты уровня того же New Yorker у нас выходят не раз в месяц, а гораздо реже. Почему так?

— Я думаю, главное отличие в наличии ресурсов. В России — даже в «Медузе» — лонгриды стеснены ограниченным количеством времени [на производство]. Мне кажется, в New Yorker более спокойные сроки, больше ресурсов на командировки — просто сама индустрия больше.

РОССИЙСКИЕ МЕДИА И НАРРАТИВ

— Спустя два года работы после учебы в Америке: вы заметили изменение подхода к нарративной журналистике в России?

— Мне хотелось бы верить, что да, что моя работа повлияла на что-то. Мне кажется, нарративных текстов в России стало больше.

— У нас мало текстов от первого лица, когда журналист становится главным героем своего материала. Почему в России не развита традиция осмысления собственного опыта?

— Еще не дошли до этого, жанр развивается. После «Афиши», где все было персонализировано, мне самому хотелось делать тексты от третьего лица, где журналиста не видно. Мы научились делать это — сейчас было бы интересно развивать важный жанр [от первого лица].

В таких текстах должна быть «выпуклость» и яркий уникальный опыт — это блестяще сделано в тексте Юли [Дудкиной] про травлю. Важна личная перспектива: тебе проще соотнести себя с автором, потому что она готова говорить с тобой об эмоциях. Часто бывает, журналист начинает рассказывать, что он пришел туда-то и оценивает это так-то. Чувак, мне не интересна твоя оценка, мне интересен твой опыт.

— В нишевых медиа — «Батенька, да вы трансформер», «Такие дела» — получше ситуация с текстами от первого лица.

— Не знаю, почему вы это называете нишевыми медиа, но да, «Батенька» вообще много экспериментирует, и это классно. Когда я спрашиваю своих студентов, что они читают, «Батенька» всегда на первых местах — они большие молодцы.

— Вы читаете курс по нарративной журналистике на журфаке РАНХиГС. Как вам работа со студентами?

— По-разному. В этом году был плохой курс: ленивые, ничего не делали, на пары не ходили. В предыдущие годы студентам было интересно читать тексты, что-то писать, выполнять домашние задания. В конце курса они должны написать лонгрид. В прошлом году один из лонгридов, гомерически смешной про секс-робота, был опубликован на «Батеньке». Хороший был набор.

— Вы сидите в жюри сибирского этапа конкурса «Вместе медиа» и читаете лонгриды региональных журналистов. Что-нибудь бросилось в глаза?

— Был хороший текст про деменцию, к которому у меня нет никаких претензий. В остальном, бросаются в глаза легко избегаемые ошибки, которые берутся от неопытности или от отсутствия редактуры. Проблема с редакторами: они занимаются орфографией и пунктуацией, а не содержанием. Это моя гипотеза, я могу быть не прав.

Есть догматизм, который мне как читателю режет глаз. В одном тексте была гениальная фраза: «Кто же из них лжет: независимый, беспристрастный эксперт или местечковые специалисты, которые боятся «получить по шапке» от начальства за «плохие цифры»?». Ну то есть это и смешно, и бесит — я как читатель не люблю, когда мне навязывают точку зрения. Особенно если, как в этом тексте, это прикрывает то обстоятельство, что у журналиста есть подозрения, но нет конкретных фактов.

Еще мелочь: люди употребляют слово «делится» в качестве глагола «говорит». Это не грамотно, так делать нельзя. «Делится Валентина Ивановна» — одна Валентина Ивановна, две Валентины Ивановны, четыре Валентины… Вот так делится Валентина Ивановна.

— Блиц-вопрос. Что вы посоветуете почитать журналистам, чтобы разбираться в сторителлинге?

— САЙТЫ. Есть агрегатор материалов Longform — хорошая выборка текстов. Вполне нормальная выборка текстов-претендентов у премии «Редколлегия».

КНИГИ. «Storycraft» Джека Харта — про то, как устроены сцены, герои и язык [лонгридов]. Вторая книга — «Telling True Stories» Марка Крамера — это сборник бодрых историй и советов от Пулитцеровских лауреатов, которые рассказывают, как они подходят к написанию текстов. На русском похожих книг, которые мне бы нравились, нет.

ИЗДАНИЯ.Читайте «Медузу», «Медиазону», «Бумагу», «Русскую службу BBC», «Батеньку». Выбор не велик, за этими изданиями не так уж трудно следить.