24 декабря 2020

Ну, Мышкин, ну погоди!.

Театральный фестиваль «Внезапно» стартовал, как уже отражено в названии, весьма неожиданно, а для  спектаклей «Старого дома» еще и в формате видео-показов. Пока новосибирские зрители готовились к просмотру осенних премьер, в Москве были объявлены номинанты на премию «Золотая маска». И вот, едва успев поздравить с наградой Андрея Черных из театра «Красный факел», зрители уже идут на на постановку стародомовского «Идиота», номинированного рекордные 11 раз!«Идиот» Андрея Прикотенко, что это — роман Достоевского в современной обложке или же совсем новое произведение по мотивам знаменитой книги? Вопрос спорный, и отвечать на него не нужно. Также, как и ранее в «Социопате» — инсценировке  «Гамлета» Шекспира, режиссер не просто вытаскивает героев со страниц книги. Он будто заново тщательно вылепливает их на сцене «Старого дома».

Те же персонажи, та же канва событий и знакомая достоевщина, от которой по рукам бегут мурашки, отливает новым концентрированным безумием, усиленным благодаря зеркальным декорациям.

Вся сцена больше похожа на помещение морга, но от металлической поверхности пахнет не просто железом, а настоящей человеческой кровью. А она на сцене присутствует и ее как никогда много: она свисает гадкой соплей с лица Рогожина (Александр Вострухин) и растекается огромной лужей после самоубийства Терентьева (Тимофей Мамлин), смешиваясь с водой, которой, впрочем, тоже очень много. Только, в отличие от крови, вода особой жизни в это пространство смерти не добавляет.

Однако у нее, кажется, есть особое предназначение в этом спектакле, которое раскрывается практически в самом начале, когда Мышкин (Анатолий Григорьев) рассказывает Епанчиным про Собор Святого Марка в Венеции. Так же, как и вода, залившая городскую площадь, она, отражая происходящее на сцене, показывает двойственность мира.

Мышкин у Прикотенко вообще перестает быть единственным сумасшедшим и становится сторонним наблюдателем царящего вокруг безумия. А безумны все без исключения, каждый сошел с ума из-за какой-то своей маниакальной идеи. Ганя (Ян Латышев) тратит жизнь на поиск наживы, Рогожин потерял голову от сумасшедшей любви к Барашковой, а сама Настасья Филипповна (Альбина Лозовая) плодит насилие, сконцентрировавшись на своей боли. На ее фоне Аглая Ивановна (Анастасия Пантелеева) кажется маленьким капризным ребенком, которому «вынь да положь», если он чего-нибудь захочет. Она много кричит, и вообще все в спектакле много кричат, да так надрывно, что хочется попросить прекратить, уж слишком больно это слышать, не имея возможности помочь. Но Аглая Ивановна в своих криках обходит всех, и кажется, что так часто рассуждая о происходящем в ее стране, она находится в вечном состоянии митинга, где выкрикивает все, о чем наболело.

А наболело не только у нее, наболело у всех, но никто не хочет замечать, что там болит у его ближнего, зациклившись только на себе. Лишь простой и безобидный Мышкин, эмпатичная душа, жалеет всех и вся, страдая, как Иисус за чужие грехи. Он и с Настасьей Тимофеевной сошелся не потому что любит, а потому что жалеет бедную. А она и рада, что хоть кто-то заметил, что хоть кто-то услышал в ее крике мольбу о помощи. Потому что никто вокруг не понимает, а если и понимает, то просит отбросить груз детской травмы и продолжать жить. Только на подобные слова, брошенные Аглаей, Настасья Филипповна рычит и бьет ее под дых. Потому что, кажется, она уже срослась со своей болью, лелея её, как то, что делает её собой, она ненавидит эту боль, но бережет для кого-то вроде Мышкина.

Подобно ей так бережет собственное «я» Ипполит Терентьев. Он настолько любит себя, что забрать у него жизнь имеет право только он сам. Онкобольной он кажется более живым, чем все остальные, занимая в этом списке место сразу после Мышкина. Стал он таким самовлюбленным и отрезанным от общества, конечно, не по собственной инициативе, а из-за стремительно горящей, как спичка, жизни. Терентьев спрашивает, почему собственно он должен уходить так рано, неужели, «там» мало мертвых? Да и не верит он в это призрачное «там», хулит религию в пух и прах, посылая все происходящее в ж*опу, куда собственно и вставляет ружейное дуло.

Религия, как и у подлинного Достоевского, спектакль стороной не обходит. Только искажается она до уровня масс-культуры и «фака» Иисуса на картине Ганса Гольбейна-младшего, под крик Рогожина о том, что в России никто уже ни во что не верует. И все это под минорную мелодию из «Ну, погоди!», которая становится символичным лейтмотивом ко всему спектаклю.

«Ну, погоди!» вообще полностью накладывается на спектакль — его показывают на экране, накладывая на фото Настасьи Филипповны, и вставляют в сцену первой встречи Мышкина с Барашковой, только кто здесь волк, а кто заяц до конца не понятно.

Вообще отсылок к масс-культуре в спектакле очень много, что приближает происходящее к нам. Ардалион Александрович (Юрий Кораблин) уходит из дома, напевая строчки из песни Виктора Цоя и перекрещивая Мышкина книгой с портретом Путина. Аглая напевает IC3PEAK «Смерти больше нет», а Парфен Семенович предстает фанатом «Твин Пикса».

Даже самая, казалось бы, драматичная сцена, которая пугает до ужаса, напоминает бертоновский «Труп невесты», где не ясно живая или мертвая Настасья склоняется над залитым водой Львом Николаевичем.

Из всего этого получается не просто инсценировка романа Достоевского «Идиот», а этакая эмоциональная мясорубка, приправленная выдающимся актерским исполнением. Мышкин Григорьева сильно выделяется на фоне всех остальных его ролей. Конечно, в роли безумца видеть его уже привычно, но в роли кого-то детски наивного и мягкого — неожиданно и приятно.

Поэтому не стоит строить какие-либо ожидания по поводу этого спектакля, и спрашивать, что это — хорошо знакомый роман или что-то новое. Стоит просто на него сходить. И тогда возникнут совершенно иные вопросы.